Краткое содержание пьесы «Театральный разъезд»

Сени театра. Слышится отдаленный шум рукоплесканий.  Выходит автор пьесы и задумывается на счет того, как восприняла его произведение публика. Он отмечает, что еще семь-восемь лет назад его сердце бы радостно забилось, услышав эти крики и аплодисменты. Но ведь и танцору, и фокуснику рукоплескали публика, хоть они и не затрагивают чувства и душу человека. Поэтому сейчас автору важнее узнать, что думают о его пьесе и услышать мнения зрителей. Пусть даже они и укажут ему на недостатки, в каждом слове, по мнению автора, есть искра правды.

Появляются первые зрители, они говорят о какой-то ерунде: о ресторане, водевиле, который должны играть после пьесы, тесных панталонах, картах.

Автор замечает двух офицеров, размахивающих руками. Сперва они вполне положительно отзываются о пьесе, но затем первый произносит: «Ну, нет, посмотрим еще, что скажут в журналах: нужно подвергнуть суду критики…»

Тут же появляется литератор, который разговаривает с «неизвестно каким человеком». Тот отмечает, что заметки автора вполне остры, но литератор категорически с ним не согласен. Литератор называет шутки плоскими, а саму пьесу лишенной завязки. «Неизвестно какой человек» тут же меняет свое мнение и соглашается с литератором.

Еще один литератор входит в сопровождении слушателей и тоже ругает «грязную» пьесу. По его мнению в пьесе «все карикатуры» и ни одного истинного лица.

Когда он со слушателями удаляются, мы опять видим офицеров, которые прежде так хорошо отзывались о пьесе. Теперь же они говорят, что пьеса не больше, чем глупый фарс. Удаляются.

Появляются другие два офицера. Их разговор гораздо более самостоятелен и глубок. Первый считает, что в пьесе нет завязки, однако второй говорит, что в пьесе нет любовной, столь привычной всем завязки, и все видят только частную завязку, но не видят общей. Завязка должна обнимать все лица, а не одно — два. В разговор вклинивается третий офицер, зачем четвертый. Разговор заходит о том, что комедия является низким жанром только для того, кто будет глядеть на слова, а не на смысл. А «в руках таланта все может служить орудием к прекрасному, если только правится вы­сокой мыслью послужить прекрасному». О самой пьесе они говорят, что в ней много верного и взятого с натуры, но не хватает завязки и развязки. Также молодые люди отмечают, что наши комики никогда не могут обойтись без правительства. И называют это тайной верой в правительство, в чем, впрочем, нет ничего плохого. Один из молодых людей предлагает продолжить разговор у него, и они уходят.

Несколько хорошо одетых и почтенных людей бормочут что-то о том, что им нет дела до того, что «где-то» есть плуты, и это не высмеивание пороков, а насмешка над всей Россией.

Появляются господа А и Б, немаловажных чинов, и «скромно одетый человек». «Скромно одетый человек» отмечает, как поражено смехом лицемерие, благопристой­ная маска, под которою является низость и подлость, плут, корчащий рожу благонамеренного человека. По мнению «скромно одетого человека» такие представления нужны, чтобы простой человек мог отличить правительство от дурных исправителей правительства. Господин А недоумевает и спрашивает: неужели действительно существует такие люди, на что «скромный человек» отвечает, что надо задавать другой вопрос: «неужели я сам чист от таких пороков?» Но никто никогда не задумывается об этом. Оказывается, что «скромно одетый человек» — сам чиновник из маленького городка. Из-за того, что не все чиновники в его городе честные люди, он не раз хотел бросить службу, но после представления почувствовал желание работать, так как есть перо, которое может высмеять пороки чиновников. Господин А делает чиновнику предложение о службе, но тот отказывается, не желая покидать свою должность, так как на этом месте он полезен.  Подходят господа В и П. Господин П рассуждает о том, что после таких пьес теряется уважение к чиновникам, однако господин Б отмечает, что уважение теряется только к тем, кто плохо исполняет свои обязанности.

Две бекеши, светская дама и мужчина в мундире говорят о том, что ни одно русское сочинение не может сравниться с французским, и у нас так писать не умеют.

Трое мужчин выходят, споря о том, можно ли высмеивать пороки чиновников и правительство. Двое считают, что есть огромное количество других вещей, над которыми можно смеяться. Третий же думает, что «так всегда на свете: посмейся над истинно-благород­ным, над тем, что составляет высокую святыню души, никто не станет заступником; посмейся же над порочным, подлым и низким — все закричат: «он смеется над святыней».

Несколько дам говорят, что они смеялись от души, однако чувствуя некую грусть. Одна из дам заметила, что больше всего после пьесы кричали и возмущались самые подлые люди.

Выходят двое зрителей. Первый говорит о том, что каждое лицо в отдельности живо и правдиво, но все эти лица вместе производят некую неестественность. Второй зритель отвечает, что «это — сборное место: отвсюду, из разных уголков России, стеклись сюда исключения из правды, заблуждения и злоупотребления, чтобы послужить одной идее — произвести в зрителе яркое, благородное отвращение от многого кое-чего низкого». И если хоть одно честное лицо было бы помещено в комедию, то все тут же перешли бы на его сторону и позабыли об остальных.

Водевиль, идущий после пьесы, заканчивается, появляется толпа. Кто-то ругает пьесу, кто-то пытается пройти, стоит шум и гам. Кто-то говорит, что такое происшествие было на самом деле в их городке, кто-то замечает, что взятки вовсе не так берут. Какой-то чиновник говорит, что писать больше вообще ничего не нужно. Книг и так много — читай, что уже написано!

Красивый и плотненький господин говорит «низенькому и невзрачненькому господину ядовитого свойства» о том, что от таких пьес страдает нравственность! На что его собеседник отвечает, что нравственность — это вещь относительная.

Другая группа собеседников судачит об авторе, придумывая на ходу всякие небылицы. Они приходят к тому, что со смехом шутить нельзя, и автор — человек, для которого нет ничего священного. А для того, чтобы быть литератором и особого ума не нужно.  Все постепенно удаляются.

Выходит автор пьесы. Он отмечает разнообразие во мнениях и радуется этому. Автор заметил и благородное стремление государственного мужа, и высокое самоотверженье забившего­ся в глушь чиновника, и в нежную красоту велико­душной женской души, и в эстетическое чувстве ценителей. И простое, верное чутье народа. Но ему все же грустно. Ведь никто из зрителей не увидел единственное благородное лицо в пьесе — смех. Тот смех, «который весь излетает из светлой природы человека, — излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно-бьющий родник его, который углубляет предмет, заставляет выступить ярко то, что проскользнуло бы, без проницающей силы которого мелочь и пустота жизни не испугали бы так человека». Автор говорит о том, что произведения нельзя называть побасенками, как сделал один из посетителей театра. Ведь на них отзываются человеческие души, они живут и повторяется вечно. «Мир — как водоворот: дви­жутся в нем вечно мненья и толки, но все перема­лывает время: как шелуха, слетают ложные, и, как твердые зерна, остаются недвижные истины. Что признавалось пустым, может явиться потом вооруженное строгим значеньем. В глубине хо­лодного смеха могут отыскаться и горячие искры вечной могучей любви. И, почему знать, может быть, будет признано потом всеми, что в силу тех же законов, почему гордый и сильный чело­век является ничтожным и слабым в несчастии, а слабый возрастает, как исполин, среди бед, — в силу тех же самых законов, кто льет часто душевные, глубокие слезы, тот, кажется, более всех смеется на свете!..»

ВАМ ТАКЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ ИНТЕРЕСНО:

Обсуждение закрыто.